Розовая заря

      По окончании учебного года в школе № 9 детям железнодорожников давали путёвки отдохнуть в пионерском лагере. Родители приводили нас к клубу имени Кашика для общего сбора. В большом зале клуба нас ожидала длинная цепочка врачей. Мы раздевались и по одному человеку, проходили медицинский осмотр у каждого врача. Меня всегда удивляло, что некоторых детей не допускали для отдыха, а оставляли подлечиться в городе. Счастливчиков рассаживали по автобусам и оправляли в путешествие за город по берегу вдоль русла реки Уда, в летний городок, окружённый лесом и горами.

      Загородное воспитательное и оздоровительное учреждение с названием «Заря» организовывалось на время школьных каникул. В пионерском лагере соблюдался определённый режим, в сочетании с физкультурой и питанием обеспечивался полноценный отдых. Нас распределяли по пионерским отрядам и самодеятельным коллективам по интересам. Вожатский состав формировался в основном из студентов педагогических институтов и учителей, увлекающих нас спортом, танцами, театром, фотографированием, интеллектуальными играми и туризмом. Нам очень нравились игры и конкурсы, массовые спортивные соревнования, костюмированные шоу и дискотеки. Я больше всего любил загорать на пляже и слушать истории по индейцев. Каждый день играли в футбол. В дождливые дни под крышей беседки мы читали стихи, песни пели и мечтали о туристических походах. Весь день мы находились на свежем воздухе. Спуски и подъёмы в лесу делали с нами чудеса. Возвращались загоревшие, немного уставшие и счастливые. Постепенно география наших походов расширилась до водопада и вершин возвышающихся над лагерем гор. Самый популярный был пеший туристский поход встречать рассвет в горах, который отлично заражал энергией.

      Когда устанавливалась хорошая погода, мы вместе с влюбленным в природу наставником и мастером спорта Мезенцевым Геннадием Михайловичем собирались в путь, вдумчиво подбирали удобную обувь, одежду и питание. Рано выходили из лагеря, наслаждаясь свежим запахом сосновой хвои. Размеренным шагом шли по горной тропе с каждым шагом всё дальше и дальше от лагеря. Понемногу набирая высоту, подымались на высокую вершину, чуть-чуть выше облаков. Вставали на стоянку на пике горы. Выбирали лучше место для отдыха от всех прелестей цивилизации. Сбрасывали наши рюкзаки и дружно строили палаточный лагерь для ночёвки на площадке с хорошим обзором горизонта и отправлялись собирать хворост для ночного костра.

      В ожидании ярких впечатлений доброжелательно провожали уходящее солнышко на ночной покой. Прятался за горизонт последний золото - изумрудный лучик, вычурно обилием красок окрашивая бледнеющее небо. Мы приветливо встречали на краю небес ясно разгоравшуюся блистательную вечернюю зарю. Сердце в её объятьях о счастье вспоминало. Ни тлея, просто нежно улыбнувшись, смеркалось печально сверкание золота. Медленно гасла прекрасная вечерняя заря. Темнел сосновый лес, воздух охладел, тускнела унылая гора. В тихий вечер час близкой молчаливой ночи наступал, даря надежду и радость ждать новую утреннюю зарю.

      - Любите просто жить, - говорил Геннадий Михайлович. - Всегда приносите счастье.

      В сказочном восторге мы быстро выбирали князя горы, управлять походным пиром и он высекал огонь, разводил костёр, готовил сытный ужин для всей компании. Прутиками, перекатывали печёный картофель в темно-пурпурных огнистых угольках. Пачкались в золе, остужали горячее лакомство в тёплых ладонях. Бутерброды и зефир в шоколаде, воздушный и нежный запивали горячим чаем. Ни взирая на утомление, улыбаясь, прислушивались, как в горах пело влюблённое эхо. Долго вместе с эхо пели песни о жизни, без фальши дополняя друг друга. Розовый огонь таинственно горел во тьме. Взлетали малиновые искры к шафрановой полярной звезде. Улетев, собирались в немеркнущие созвездия в ожидании, вместе с нами встретить нежно-палевую зарю. Мило звучали шутки, и с дымом разносились наши голоса по спящей тайге. У угасающего костра притягивались наши сердца в медленно раскрывающей прохладные объятия улетевшей куда-то чёрной ночи.

      В продолжительном холоде ночном радовало рассвета ожидание. Рассвет и зарю мы считали взаимозаменяемыми понятиями. Зарю мы встречали утреннюю или вечернюю, а рассвет мы встречали только утром. Перед восходом, горы, покрытые сосновыми кронами, оживали, потягиваясь от сна. Мы смотрели поверх всего земного, вперёд и вдаль, ожидая, вот чуть брезжит вдали чудо. Во мгле тревожной отделялся чудесный свет от тьмы, переплетаясь в причудливом узоре. Блестела лунная дорожка в чистой воде реки, петляющей среди островков. Звёзды бледнели и тихо гасли под первыми лёгкими лучами. На востоке не спеша, небо, реку и горы обнимая, робко появлялась долгожданная румяная заря. Сверкали мутно-золотые краски гор Саянских новизной. В сумерках ночных перед рассветом алела в небе полоса. Жёлтые и розовые оттенки горных вершин подчёркивали растекающийся яркий пурпур по небу. Горизонт светился в порфирном золотом лучезарном сиянии. Пылающая красно-янтарная полоса становилась всё шире. Зябкие сумерки уходили постепенно. Как сон цветной показался край багряного солнца.

      Красиво очень всходил багровый шар пламенеющего солнца. Долгожданная заря была частный случай рассвета, когда окрыляя сердца, восход солнца делал красным небо на несколько минут. Солнечные лучи, отражаясь от неба, на мгновение в золото превращали всё вокруг. Мы широко открывали глаза глядя на безумную радость земли и неба, где широта, соприкасаясь с далью, соединялись воедино. Границы между ними стирались, соединяясь во всеединство круга. Не стояло между нами преград. На миг, друг друга, дополняя, просто хотелось летать, но между нами появлялись пламенные птицы. Светом залитые стояли мы между небом и землёй. Неразлучно и неразделимый входил на крыльях лучистых обширный и чистый свет, в броню наших отогретых сердец до огненной средины. В теплоте и чувстве неземном с нежной тревогою, начинало, зарождаться, что то радостное, светлое тянувшееся к солнцу. Деревья и травы дымчато серебрились под розовыми лучами. Хрустальная росинка не ломая пунцовые крылья, загоралась янтарным огнём. Заблудившийся златой лучик поймал я в дышащие теплом ладони.

      Возвращались мы в лагерь в приподнятом настроении, рассказывали всем свои впечатления и ожидали новый поход, чтоб снова вернутся в царство чистых зорь. В нашей жизни казалось мгновенно проходили счастливые дни, но как лучшие уроки дружбы остались они в памяти. Всякий раз, встречая рассвет, исполнялась одна мечта, и я загадывал другую. Каждый год на каникулах я ездил отдыхать в пионерский лагерь «Заря» и понимал, что только в поиске обрету радость рассвета. Каждый сезон наш отважный отряд детей железнодорожников поднимался на вершину горы и всю ночь ждал рассвет и встречал новую зарю, отворяющую солнечные двери в бирюзовом небе. Каждое розовое утро мне казалось, что я знал, зачем это делал. Рассвет приходил в моё сердце тогда, когда ожидал и верил в озаряющий свет и чувствовал себя частицей мироздания.

      Русин Сергей Николаевич

      Моя Тофалария

Станционная церквушка

      Не замечая сверкающую солнцем золотую оправу старинной церквушки у железной дороги, измеряя километры, проезжали скорые поезда по магистралям Великого Сибирского пути. Почти не глядя проходили стороной машинисты, путейцы и обходчики. Находилась станционная церквушка в окружении конторы депо, котельной, подъездных путей, тупика, отдела линейной милиции, гаражей, кулинарии, благодати с небес и звёздных россыпей. Рядом с неё словно не дыша, стояли добродушно тополя и сердитые семафоры, в отблесках красноватых паровозы подходили.

      С детским любопытством прогуливаясь по переулочку снежных голубей к центральному входу, я слышал много народных легенд об истории и причинах воздвижения храма. Рассказывали о воздвижении церквушки после посещения станции цесаревичем Николаем Александровичем, возвращающимся из восточного путешествия по Японии. Цесаревич лично подарил храму иконы с Афона. Говорили церковные приживалки и о строительстве в ознаменование чудесного спасения и возвращении в размеренную жизнь христарадного старца Николы. С тех пор, являлся старец к воротам церквушки в виде жалкого убогого и как нищий просил подаяние понемножку. Тихо молился за всех нас, собирая жалкие гроши на содержание храма. Добротой старец помогал осознать свои грехи несчастным. Ссутулившиеся люди замечали, если подавать милостыню, и заказывать поминовение, незамедлительно следовало от недугов исцеление. Приживались уроки старца о доброте в оттаявших ото льда сердцах строителей и прихожан. Никольская церковь получилась на загляденье и стала настоящей жемчужиной достопримечательностей станции Нижнеудинск.

      Очаровательная старая деревянная церквушка с золотыми куполами и колоколенкой, чудесно блестела в свете станционных семафоров, мигающих сигналов и фонарей. На грешную землю, чёрные шпалы покрытые быльём и мазутом, на рельсовую ржавчину роняла церквушка золотистый свет. Через не запирающие тяжёлые церковные врата, всё кто обет любви нарушал, приходили днём и ночью на коленях к распятию в слезах молиться. В церквушке, перед глазами икон смотрящих в упор, сурово и с надеждой, всегда было людно.

      Слезами политый храм в престольный праздник казался красивым и снаружи, и изнутри. Я бесконечно удивлялся непознанным мирам. Рубиновым цветом мигающие станционные сигналы блеском радости горели на правдивых иконах, задерживая мой детский взгляд. С не просыхающими глазами я неразумный заходил вовнутрь через драгоценные двери, заблудшим сознанием искать единый путь счастья. Задумчивым взором не отпускали меня от себя иконы, без боязни видно я каялся в своих нелепых мыслях и трудах, позабыв, что наследил в жизни прекрасной. Смотрел, в покрытые грустным покровом глаза, испытывающие чужие беды в мире земном и мире небесном и просил, чтобы матери своих детей не бросали.

      Ангелы и старцы святые, через свечную копоть и ладан, лицезрели прямо, небезразлично рассматривали нелегкие сомнения и не разумные размышления в моей душе. Забытое сердце в стороне истерзано стонало. Сомнения терзали. Бранила скудно совесть. Безмолвные свечи скупо плакали. Что же сделать? Как горечь грехов за молить? Как простить себе утраты? Как вернуть назад минуты, чтоб ошибок избежать? Забыть суету, уныло молчать и уйти в неизвестность? Помощь приходила в запахе свечей горящих и лампадок. Пред глубинным взором глаз икон, менялось представление о близких, верности, друзьях, о долге. Щедро давала церквушка всем поверить в силу чувства и возможность. Перед её золотым алтарём сердца людей много раз начинали все сначала.

      Станция была совсем рядом. Менялись сигнальные огни семафоров. Менялся путь безутешных слез, кому была мучение дорога. От паровозного перрона, теряясь на шпалах путей боковых, не ведая покоя, к церквушке тропка устало вела всех больных, безутешных, влюблённых в себя, убогих, гонимых и заблудившихся в тоске. Во сне им являлся старец Никола. Смиренно стоял у иконы. По щекам стекали страдальные слезы. Душа его тревожная не могла отдыхать. Старец строго повторял, что рецепт спасения один для всех: исповедь, причастие, пост. После идите к мироточивой иконе и отслужите пред ней молебен, и тогда бросите пить. Об иконе той многие люди с пагубной страстью. За падших людей и валяющихся, терпеливо молился старец, чтобы ищущие спасения неустанно с умом и сердцем, трудились. Досуха выпив скорбящую чашу, беспомощно подползли к иконам печальные люди на четвереньках. Горе несли они необъятное за плечами с упованием, светлый молебен перед иконой служили с водосвятием. Без осуждения взор с иконы касался мрачных грехов, проникая до основ убогих сердец, таких как у разбойников на кресте.

      Взгляд с иконы на мгновенье лучиком надежды, любви и веры серёдку сердец осветил. Лился свет из глаз незыблемой искренней радости, от бед избавлял, преодолеть недуг, возвращал снова к жизни. Пытающимся людям вставать, старец обязательно протягивал руку помощи.

      - Никола в путь, - старицы говорили вслед на выходе из церквушки. - Угодник Божий. Ты у дома, у пути, у дороги.

      В отблесках изумрудных светофоров, со спокойными и печальными глазами люди в вагонах, прислушивались на стыках к крутящимся колесам, от станционной церквушки уезжали не спеша по новому маршруту. Николин день путь стекающих слёз был свободен.

      Русин Сергей Николаевич

      Моя Тофалария

Мужественный изыскатель

      Железная дорога, строившаяся в мои детские годы на территории Красноярского края, Республики Хакасия и Иркутской области, являлась продолжением железной дороги Новокузнецк - Абакан. Строительство 647 километров дороги Абакан - Тайшет было объявлено комсомольской ударной стройкой. На строительство добровольно или по общественному призыву ехали молодые ребята со всего СССР. Лица героев стройки не сходили с газетных полос, о них сочиняли песни. Обещали социальные и материальные льготы. Нижнеудинские путейцы, машинисты, мостовики, землекопы уезжали на строительство. Читая дневники Кошурникова романтики мальчишки из нашей железнодорожной школы №9, сбегали на стройку без путёвок. Мужественный изыскатель неутомимой энергией, горячей душой зажигал огонек в сердцах мальчишек и был примером, увлекая в путешествия. Подвиг изыскателей трассы, одна из ярчайших и трагических страниц истории освоения Восточных Саян.

      Идея строительства железной дороги, через Саянские хребты соединяющая Великий Сибирский Путь с большой территорией месторождений угля Кузбасса появилась давно, но неоднократно откладывалось. Специалисты, не раз пытавшиеся провести рекогносцировку, докладывали, что согласно техническим условиям, прокладка железной дороги через Саяны невозможна. Иностранные газеты писали, что такая дорога невозможна в инженерном отношении и Россия ее не построит. Из-за сложного рельефа, больших перепадов высот, вариант трассировки линии, наиболее целесообразным и оптимальным через Саяны выходом на станцию Нижнеудинск признавал главный инженер проекта Александр Кошурников. В горах геологами были обнаружены крупные месторождения железных и марганцевых руд. В разгар битвы за Сталинград, так необходима была для фронта железная руда. 5 октября 1942 года экспедиция в составе инженера Алексея Журавлёва и техника Константина Стофато, под руководством потомственного строителя железных дорог, одного из самых опытных в стране изыскателя Кошурникова отправилась по маршруту Нижнеудинск - Абакан. Большей частью путь пролегал вдоль узкой долины с множеством порогов реки Казыр. Тувинские таёжные кочевые оленеводы называли злую реку Казыр, затерянную в самом центре Саян и замерзающею в конце октября, свирепой. У Базыбайского, Верхне Китатского и Убинского каскадных порогов в пенных ямах, котлах и в местах падения воды с крутых сливов долго не замерзала. С рёвом сжимаясь в узких протоках, мерилась силой с крутыми валунами. Бочки, пороги, сливы, валы, нагромождения камней и скальных обломков в русле, такие опасности подстерегали везде.

      Кошурников с энтузиазмом занялся трассированием и проектированием дороги в сибирской тайге и самолётом вылетел из Нижнеудинска в село Покровское и затем в Тофаларский посёлок Верхнею Гутару. Вышел отряд с опозданием почти на месяц 5 октября. Торопились до глубокой зимы успеть обследовать белые пятна плохой топографической изученности и собрать необходимый материал для выбора направления сложнейшей трассы. Полевой отряд с грузом оборудования и продуктами питания сопровождал на вьючных оленях тофаларский каюр из кочевых таёжных оленеводов и охотников Холямов. Забирались они по звериным тропам в нетронутые таёжные дебри. Визуально изыскатель искал самый правильный проход по реке Казыр в хаосе горных нагромождений. Героическому отряду предстояло пройти 200 с лишним километров по практически нехоженым местам, без карт, наметить маршрут будущей трассы. По нему проложить железную дорогу через 700-километровый барьер труднодоступного горного хребта Восточных Саян, вставшего поперёк пути Южно-Сибирской магистрали и соединить ее с дорогой Тайшет - Лена.

      Изыскатель отмечал удобство трассировки линии вдоль Казыра. От Верхней Гутары начался тяжёлый путь маленькой экспедиции Кошурникова. Обгоняя начало зимы, отважные исследователи с душевной силой и безграничным мужеством продвигались по безлюдной, суровой, дикой тайге и горным перевалам. На оленях, за неделю отряд достиг Казыра и двинулся вниз по реке. Погода портилась, зима наступала раньше обычных дней. Через колючие заросли по своенравным, грозным порогам, завалам и прижимам, скальным выходам, опускающимся вертикально, в русло горной реки. Под непрерывным дождём со снегом боролись исследователи за каждый метр пути. Спички размокли, от одежды и обуви остались одни лохмотья, припасы закончились, перевалы закрылись. Казыр начал замерзать. Вплотную к воде подступали скалы, а между ними - завалы из поваленных деревьев. Обходя скалы и пробиваясь через бурелом, шёл отряд, торопясь обогнать время. Бурная река катила по дну огромные камни и ломала на порогах стволы деревьев. В каньонах, где поток заключен в отвесные скальные стены, исчез мох – корм для оленей. На крутом спуске к реке, с горечью седой каюр курил трубку, оставлял затёс на лиственнице. Пришлось погонщику вьючных оленей перевозивших грузы отряда повернуть назад. Идти с поклажей было неимоверно трудно. Сколотили плоты и сплавлялись по реке, но она разбивала их один за другим о пороги и появившиеся торосы. В отчаянном положении, понимая, что приближается трагическая развязка. В этих условиях инженеры выполняли свою работу на высочайшем уровне, все, пройденные 180 км маршрута. Кошурников вёл дневник, оценивая местность, подробно описывая берега Казыра, его излучины и притоки, геологическое строение намечаемой трассы, набрасывал чертежи, брал образцы породы, отмечал удобство трассировки линии вдоль реки. Слабея, выражалась чрезмерная сонливость. Стоило только остановиться и сесть, как сейчас же начинал засыпать. От небольшого усилия кружилась голова. Трагическое событие могло бы не произойти, если бы не целый ряд маленьких, на первый взгляд совершенно незначительных, ошибок. Спешка, пренебрежение опасностью, оказались не лучшие свойства в трудном походе. Не приняли мудрого решения спустить плот без людей, и собрав остатки сил в обход пробираться по скалам. Если бы при последней ночевке совершенно мокрые, они просушились. Если бы не опухли лица, руки и, главное, ноги. Если бы исследователи были немного опытнее и осторожнее.

      Дерзкий экспедиционный отряд проектных изыскателей Сибтранспроекта прошёл по горам Саян неудачно. Диким зверем река, ломая плот, задёрнула его разбитые щепки под лед. Только одному Кошурникову удалось добраться до берега, но он замерз. Поиски, экспедиции не вышедшей в условленный срок к предгорьям Саян начались в начале 1943 года. Удалось обнаружить три мешка с вещами и продуктами. Надежда, что отряд спасся ещё оставалась. Среди таёжников ходили слухи, мол, Кошурников увел группу через границу в Туву на высокогорное стойбище оленеводов – по хребту Эргак-Таргак-Тайга. Через год после исчезновения группы 4 октября рыбак посёлка Нижне-Казырский Иннокентий Степанов нашёл останки изыскателя в форменном кителе, счетную логарифмическую линейку с инициалами Кошурникова, барометр-высотометр, буссоль, теодолит, нивелир. Под тонкой корочкой льда прилипшие к прибрежным камням листочки исписанной бумаги из дневника, где каждое слово – правда. Вот как рассказала об этом последняя запись в дневнике сделанная замерзающей рукой Кошурникова:

      "3 ноября, вторник. Пишу, вероятно, последний раз. Замерзаю. Вчера произошла катастрофа. Погибли Костя и Алеша. Плот задернуло под лед, и Костя сразу ушел вместе с плотом. Алеша выскочил на лед и полз метров 25 по льду с водой. К берегу добраться помог ему я, но вытащить не мог, так он и закоченел наполовину в воде. Передвигаюсь ползком. Очень тяжело. Голодный, мокрый, без огня и пищи. Вероятно, сегодня замерзну".

      Дневник оказался настоящим свидетелем мужества и героизма отважного отряда. Из него мальчишки железнодорожной школы узнали о судьбе жизнерадостного и всегда бодрого, весёлого инженера - изыскателя Кошурникове и его товарищей, до последних минут жизни оставшихся верными служебному долгу. Участники экспедиции погибли на Казыр-реке, не дойдя 40 километров до пограничной заставы Нижняя Тридцатка.

      Несмотря на содержащиеся в дневниках положительные отзывы Нижнеудинском направлении, строители в дальнейшем выбрали Тайшетское. Изыскания продолжил ученик Кошурникова Евгений Алексеев. В 1955 году была завершена съемка всей трассы и проведены наземные привязочные работы. На изыскании трассы работало более 20 экспедиций и партий. Несмотря на то, что теперь они были вооружены и оснащены куда лучше, чем маленький отряд Кошурникова, и на применение авиации, изыскателям приходилось нелегко в горах. Там, где олени не могли пройти, люди тащили груз в рюкзаках на себе. На самом трудном участке трассы - на переходе через основной хребет изыскатели ходили пешком в поисках наилучших проходов в горах, перевалов, удобных подходов к ним.

      Новая дорога пересекла малодоступный район Саяны, край, таящий в своих недрах несметные богатства. Два раза поворачивала на 180 градусов и проходя через тоннели и по Козинскому виадуку высотой 65 метров. На трассе дороги пробили 9 тоннелей. Самые длинный тоннель Манский 2487 метров. На подъемах к перевалам трасса строили по прижимам вдоль горных рек, пересекая крупные реки Енисей, Абакан, Туба, Мана, Агул, Бирюса

      29 января 1965 года по построенной магистрали, из Абакана в Тайшет, прошёл первый поезд. Километраж 1034 км начинался в Новокузнецке и шагнул в Тайшет. Трасса мужества и свирепая река Казыр, по берегу которой должна была пройти железнодорожная ветка Абакан-Нижнеудинск, а не Тайшет, так и не увидели друг друга. Как пролегли бы стальные рельсы, завершись экспедиция удачно? В любом случае, люди, благодаря которым стали нам ближе овеянные легендами Восточные Саяны, достойны уважения. Развились деловые и моральные качества самоотверженных молодых ребят из Нижнеудинска, прошедших при строительстве этой магистрали школу жизни. Многие путейцы, машинисты, стрелочники и строители остались работать и жить на новой линии. Командирский корпус отделения дороги переехал из Нижнеудинска в Тайшет. Станция Тайшет стала крупным железнодорожным узлом, где ныне заканчивается трасса Южсиб и начинается Байкало-Амурская магистраль.

      Русин Сергей Николаевич

      Моя Тофалария

Сцепщик вагонов

      В мои детские годы на воинскую площадку станции Нижнеудинск несколько раз в год прибывал железнодорожный состав, предназначенный для медицинской помощи тем, кто живет в отдаленных уголках Великого Сибирского Пути. В жару, и в лютые морозы вагоны на вокзале сцепщик составлял поезда спасающие жизни. В составе были паровоз, переоборудованные пассажирские в консультационный и диагностические вагоны, аптека, лазарет, кухня, вагон для персонала. В конце состава с нарисованными красными крестами был вспомогательный вагон с дизель агрегатом, для энергоснабжения.

      Все вагоны жили по своим законам, сцепщик сцеплял и расцеплял вагоны и паровозы, встречал и в путь отправлял. Вне пространства перрона стоял забытый вагон-церковь, тяжело поскрипывая. Сцепщик вагонов помнил 1897 год и прибытие первого поезда на станции. Счастливый он размахивал то красными, то желтыми флажками. Передвижная церковь, построенная во имя великой княжны Ольги Николаевны, была в составе первого поезда и использовалась для освящения строительства новых станций и перегонов. Вагон милосердия заблудился на сортировке времен, но многое по жизни видевший сцепщик в 1941 году прицепил его к военно-санитарному поезду.

      Сцепщик поехал на фронт в этом вагоне, сопровождая санитарный поезд. Долго просил отправить его на передовую. После контузии и ранения в беспредельной бойне были скитания по фронтовым госпиталям. Пуля вошла в лёгкое. Кисть была повреждена, ампутированы три пальца. Военной санитарной летучкой был доставлен в наше тыловое здание родной девятой школы. В ней размещался эвакуационный госпиталь военного времени, в котором принимали, размещали в палатах-классах, оказывали медицинскую помощь нежными руками и лечили в бинтах измученного ранениями сцепщика и бессильных больных. После фронтового ранения, он войной обожжённый, вновь убегал на передовую. Его возвращали и до окончания Великой Отечественной войны с военно-санитарными поездами, он эвакуировал раненых с фронта.

      Сквозь время, сквозь морозы и лазурные грёзы бежали поезда. Паровоз приглашал гудком нас длинным. Учителя школьную детвору гуськом водили по разным вагонам санитарного поезда проходить суровые медосмотры. Молоденькая сестричка и престарелый доктор все организмы просветили. Искали бронхит, очаговую плешивость и близоруких с белыми языками. Искали в легких шипение, плоскостопие, шумы на сердце, а также почек воспаление. С врачами мы не скучали. Терпели мы стеснительные, прививки и уколы. Слегка заикаясь, дружно орали у микроскопа в первом вагоне, что жалоб нет.

      Очнувшись от нашатыря санитарного поезда, старался угадать, ели в поезде счастливый вагончик. У смазчика, обходчика просил подсказки. Не вымолвив не слова, забрался по крутым подножкам в самый-самый последний вагон. На серой стене висел календарь с Николой зимним, рядом икона Яблочный Спас. Сцепщик постарел и превратился в седого старца. С наградной медалью «За оборону Москвы» на чёрной рясе сидел он у икон алтаря. Светлей озёр взгляд старца каждый миг был разный. Лик его как будто сиял добротой, а иногда был задумчивый и как бы строгий. Старому сцепщику стыдно было смотреть на падение земных и небесных миров, когда разрушились мосты между ними и родные становились резко чужими. Мне казалось, что он видит и мои не очень серьезные поступки. Меняющиеся взгляды глаз святых с икон с алтаря движимые светом тоже доискивались до причин моих движений сердца. В этом старом вагоне полном икон, с молитвою и постом, ездил старец по стальным магистралям немало. Не из окна видел, как эшелоны с новобранцами бомбили самолёты. Помнил фронт, казармы, крепости, потери, разрушения и победы. В мирное время, залечив душевные раны, сцепщик стал ездить в санитарном поезде на самые дальние перегоны тепло поздравлять и лечить пожилых ветеранов. В смутных отсветах и отблесках полузабытых прекрасных лампад и икон успевал помочь добру. Дарил частичку сердца тем, кому трудно и сироте и старику. Богословием икон утешал вдовьи слёзы, отогревал развращённые сердечки потерявшие счастье. Делал все, чтобы ссоры, раздоры забылись. Освящал вербы и куличи. Неравнодушно совершал крещение сирот, младенцев брошенных на вокзалах и глухих перегонах. Девочкам давал запоминающиеся имя Ольга, а мальчиков называл Николай. Тёплая лампадка грела неухоженные сердца сиротинушек у золота икон.

      В передвижном храме совершал с заплаканными слезами панихиды по усопшим воинам-землякам, сложившим свои головы на полях сражений. Слова старца грели дыханьем и звучали особенно торжественно в старинном белом стальном вагоне. Отмолил, отрыдал он друзей защитников смелых из танков расстрелянных и захваченных в плен. 9 мая особо поминал усопших воинов, за веру, Отечество и народ. Отрыдал, отмолил и врагов, которых мы не видели. Утрени и обедни совершал на перегонах под перестук колес мимо несущихся скорых поездов. Кадилом благоухал в белых нитях ладана у сердец с трещиной. Поминальные свечи плакали воском, слеза за слезою, источая тепло. Бездомной безотцовщине, слепой судьбой захваченной в плен, в тамбуре, в дар с бедностью и благодатью оставлял не чёрствый хлеб.

      Под стук колес за стеной проходивших поездов, вагон укрывал и спасал ангел крылатый. С вагоном, наполненным любовью, может быть, старый сцепщик связывал и наши детские сердца бессильной любовью. Возможно, я наивный и беспечный, вскоре буду человечный, способным сердцем этот мир познать. Не всё мне было понятно и не всё мною было разгадано. Хотелось не ошибаться, а чуточку стать проще и мудрее. Уходил молча, не прощаясь, из жара пристальных и печально-грозных взглядов древних икон медленно на перрон с маленькой искрой в движении сердца.

      Оставив жить нас выбирать судьбу по правилам сложной жизни. Как будь-то, завтра встретится, вновь должны соединенные сцепщиком миры, притворно гудел, длинный паровозный гудок разлучаясь. Медленно со скрежетом и стоном от воинской площадки, минуя перрон, поезд уплывал вдаль на перегоны встречать восходы. В беззвучном рыдании на дальних запоздалых перегонах ожидали вагон милосердия, в котором тайной улыбкой внутри светится огонёк свечи.

      Русин Сергей Николаевич

      Моя Тофалария

Разворот к счастью

      Малышом я произнёс свое заветное первое слово в присутствии мамы. Весь алфавит выучил вместе с ней и прочел свое первое слово. Не случайно оно было написано на паровозе. Мы жили в доме рядом с железнодорожными путями поворотного треугольника с тремя стрелочными переводами, криволинейными ветвями и тупиком с упором. Днём и ночью по этим рельсовым полосам разворачивались паровозы локомотивного депо. Паровоз заезжал, у моего дома переводилась стрелка, и поезд с разворотом на 180°возвращался на станцию, но уже на другой путь. Я улавливал все звуки и слова, запоминал сочетание предметов и названий и пытался кое-что воспроизвести. Многосильный паровоз тайным зовом влиял на живое общение. Паровоз умел думать о станциях, о рельсах, о депо, перегонах, погоде, стрелочном переводе и о пути. Смотрел паровоз вперед, в движении надеясь встретить смысл жизни. Совершенно неожиданно для всех я болтал с ним, когда он притормаживал. Огромный паровоз торжественно, как в сумрачном бирюзовом храме отсвечивал прыгающими светящимися знаками. Пыхтел паром, гудел чугуном, дрожал буферами, блестел рубином звезды, сигнальными фонарями и фарой. Свистел, скользил сцеплениями и курил трубой. Махал бледно-жёлтым флажком, клубился водяным паром. Романтик дальних дорог трудно дышал и торопился от стрелки по напряжённым стальным лучам со шпалами к поднятым семафорам.

      Паровоз удивительно влиял на мою речь. Рассматривая локомотив, я набирал фразы. Сидел, смотрел на удивительную живую машину и вслух называл загорело-золотые буквы "р" "о" "л". Под диктовку прекрасных сил делал невероятно сложную мыслительную операцию. Узнал буквы, сделал паузу и произнес звуки. По звучанию опознал слово. Думал. Пыхтел, как паровоз и осенило. «Роленков» была написана фамилия машиниста на кабине локомотива скорого поезда Москва-Пекин. Мой словарный запас стальной паровоз очень сильно увеличил. Самые любимые буквы были из фамилии машиниста открытым чистым сердцем тонко понимающего паровоз. В стеклянных глазах паровоза он мог прочитать печаль и счастье на двоих. Взаимосвязанные сердца их всегда были в пути на горящий свет. Они часть единого целого и вместе видели в картинках лазоревые рельсы, самое синее надзвездное небо и неземные сны.

      Богатства в те времена хворали обнищанием. В чужих успехах и истины метаниях среди золы сталь рельсов, ведущая к счастью, блекла. Машинисту разворотный треугольник предлагал выбрать путь или к совершенству или к счастью. Не просто постоянно возить грузы, людей, толкать и тянуть за собой десятки вагонов, но дождаться успеха или самому делать свои дни счастливые. Машинист, прекрасно сам сочинял счастливые дни, и они ему улыбнулись.

      Романтик чистой пробы машинист носил знаки различия - лычку, обращённую углом от плеча, и три звезды, первого класса квалификации. В центр азиатского материка, где ходили, горбами покачивая, только верблюды, звёздный миг отправляли лучшие паровозы и отличных машинистов. Обладающих отличным зрением машинистов, цветоощущением, точным глазомером, острым слухом доверяли трудную работу. Связанный с движением поездов большой массы, с высокими скоростями, в любое время суток и года, машинист сердцем не мог обмануться. Наблюдал за положением стрелок, показанием сигналов, сверялся с показателями давления в тормозной системе. По приборам видел, какая скорость разрешена на незнакомом участке, слушал голос, уведомляющий о приближении путепровода, переезда или моста. Машиниста не тянуло на курорт. Его манили Гобийские скрытые тайны для будущего, в прозрачно чистой дымке краски чёрного щебня, такие не видели обычные люди и искатели сокровищ. Сохранял хладнокровие и самообладание в сложных и нестандартных обстановках, если зимою в пустыне минус сорок и солнце смерзалось с песком. Летом жара горше горечи становилась за плюс пятьдесят. Принимал правильные и взвешенные решения, всегда смотрел машинист вперед, изредка оглядывался назад и мельком бросал взгляд, по сторонам рассматривая наследие солнечной династии. Первым уехал строить Трансмонгольскую железную дорогу, полностью меняющую древний мир полной изоляции. Шаг за шагом, за шагом – шаг по новым шпалам и рельсам, начиналось испытание горячего дыхания пустыней. Для увеличения надёжности состава с большой грузоподъемностью возглавлял своим паровозом. Они отстаивали свою правоту, не могли пойти врозь и катились одной дорогой. Машинист надеялся на мудрость и веру. Паровоз старался демонстрировать силу водяного пара. Бледное небо, как будто высохло на жалящем иглами солнце. Иссохший песок стекал, как вода с паровоза. Из нутра пустыни смотрела ничем не занятая пустота.

      В зыбких песках утопало пугливой монетою колеблющееся солнце. Песок скрипел на зубах, резал глаза. Горячий ветер опалял лицо. Воздух вокруг плавился, колыхался обжигающим маревом. Машинист, не стонал, не жаловался. Чем дальше он продвигался вперёд, тем дальше становилась пустыня, иссушающая его чувства. Он не отдавал себе ясного отчёта, где кончается его путь. Он находил силы, чтобы идти, идти без конца. В движении по покрытой тайной бесконечной пустыни Гоби надеялся, встретить смысл своей жизни. Пугаясь очередными миражами, где барханы превращались в топи, наш машинист и паровоз искали здесь хранилище знаний, прекрасный оазис, саму осыпанную счастьем Шамбалу. Веря, что в пустыне зацветут сады, и в сухих руслах рек заплещется вода. Раздвинув засов сердца, крылья росли из сутулой спины паровоза.

      Машинист мужественно, отважно прокладывал новые пути по горам из зыбучего песка и, наконец, на китайской границе в юрте посреди песков остановился. Осмотрел паровоз с длинною вереницей вагонов в обожжённых солнцем барханах у горла скал. Здесь, среди копыт верблюжьих отпечатков жизнь шла своим чередом, почти не меняясь на протяжении многих тысячелетий. С яркими впечатлениями ездил первопроходец по экзотическим субурганам и пагодам кочующих племён, через глухие чащобы пустыни до маленького монгольского приграничного с Китаем городка Замун-Ууд, сомонного центра Восточно-Гобийского аймака.

      Пути Монголии подобны разномасштабным и единым узам бездонного космоса. Стальные лучи упрямо и насквозь вывел машинист из Дорожных ворот через хребты и отроги на прямой горизонт чёрного сухого неба необъятной пустыни. Стирала лента дороги грани между пустыней и полуразрушенными остатками вьющейся хвостом дракона Великой Китайской стены. Хотелось быть лучше всех, радостней, богаче и с каждым мигом чуточку умней. Снова стать частичкой целого, живого, мощного, мчащегося паровоза. Почувствовать единство внутри, снаружи и в самом себе. В родном бешеном ритме вращения движущейся махины посреди пустыни быть собой довольным. В полу вдохе и полушаге осознанно реализовывался на пути. Больше не задумывался над смыслом жизни. Возможно, чарующая магия смысла жизни в зрачках менялась. Сердце тосковало и остро вспоминало утреннюю росу, ароматы чудных трав Сибири и лучезарные улыбки детей. Отчаянно захотел машинист опять вернуться на тот, ведущий к счастью, разворот. Протягивая руку счастью с середины пути, машинист заключенной в объятия пустыни, поспешил домой к разворотному треугольнику, где его ждали с женой маленькие ребятишки Роленковы Серёжка и Бориска. Машинист вёз им подарок дороже злата караванов, часть пустыни Гоби, издание Сокровенной истории Монголии и рукавички из верблюжьей шерсти хранящие тепло.

      Русин Сергей Николаевич

      Моя Тофалария

Дорога в школу

      От двухэтажного деревянного дома на улице 2 Пролетарская, где в четвёртой квартире жили мои бабушка, дедушка, родители и я, до железнодорожной школы № 9 станции Нижнеудинск на Транссибирской железной дороге, было ровно двести метров. Мама работала рядом в поликлинике фельдшером и во время летних каникул мы ходили с мамой в школу полить её любимые цветы. Из детского сада я постоянно приходил к ней на работу. Мне исполнилось шесть лет, и мама привела меня записать в школу. Маму спросили, по какой причине ребёнка отдаёте в таком раннем возрасте.

      - Много работаю, дома нахожусь мало, - ответила мама. - Ребёнок просится в школу.

      Спросили меня, хочу ли я учиться. Я молчал. Поспешили спросить ещё раз. На вопрос я не ответил, может от страха, я не знал.

      - Почему не отвечает? - спросили маму, - Ребёнок глухой?

      - На русском языке ещё плохо разговаривает, - объясняла мама. – Учится языку.

      Мама попросила меня сказать слова для учителей, на языке, на котором я умею говорить. И я заговорил. Все присутствующие учителя ахнули. Аплодировали улыбаясь. Мою речь они поняли. Прекрасные высказывания действительно звучали громко и красиво.

      - Что он читает? – удивлённо спросили в учительской. – Стихи собственного сочинения?

      - Да, стихи, - сказала мама. – Ему сами приходят красивые слова.

      Мои безоглядно искреннее оригинальные слова приняли за стихи и записали меня в класс. Щеткой зубы чистил и пошёл в школу первый раз. Каждый день из дома чуть пораньше выходил. От дома до школы расстояние было плотно насыщено удивительными объектами. Мой родной дом расположен в полосе отвода железной дороги у старого паровозного депо с цилиндрической водонапорной кирпичной башней, построенной в 1890 годы. Восточный фасад дома выходил на железнодорожные пути.

      Я выходил из дома, напротив, за путями в сквере Героям Революции, под рассветным бледным небом, обелиск тянулся к утренней звезде. Шурша позолотой листьев, переходил через рельсы разводного тупика и по шпалам лабиринтов подъездных путей шёл мимо рабочей столовки с макаронами, котлетами, компотом, низкими ценами и обеденным равенством. Проходил черёмуховый сквер с деревянными домиками моих одноклассников, отцы их работали машинистами. С другой западной стороны путей кричала без жалости и зла продольная пила в столярке. Её с обрезными досками в стружке рабочая зона примыкала к огороду нашего дома. Пахли доски лесами Сибири. Сухими обрезками мы топили печи.

      В свете светофора зеленого сопел седой паровоз. Шёл через угольные завалы старой кочегарки с высокой трубой, парной и гудком. Шёл мимо цеха подъемки, где для рабочих бесплатно лилась газировка. Останавливался иногда у бетонной ямы, куда сваливали изношенные болты, гайки, сломанные ключи от слёз, от счастья и от боли.

      Повторял стихи запоминалки, пропуская маневровые тепловозы, убегающие в заботах, словно соседи на работу. Далее шёл мимо к работающей днем и ночью кулинарии. Вдыхал теплый запах сытных булок, душистых батонов и свежего ржаного хлебушка. Здесь с хорошим настроением в Чистый четверг перед Пасхой выпекали большие и маленькие куличи с изюмом, покрытые сладкой глазурью.

      Перелазил через скрипящий забор Свято-Никольского храма. Засматривался, как солнце уж светло из-за тополей и ярко золотило купол и звонницу. Улыбались, золотые купала, радугой рассвета. Солнца луч касался глаз, проходил через сердце. Очень хотелось как-нибудь попасть внутрь храма, с любопытством взглянуть на правдивые иконы. Ничего не просить, а попытаться понять Вечной жизни простые законы.

      На спортивной площадке, покрутившись на карусели, мечтал о бархате неба синем-синем. Вертелась неба карусель, мелькали дома, прекрасные слова бесконечностью кружились и сквозь лазурь осыпались в никуда. Вспоминал их снова и снова. В сердце, ищущем смысл, обронённые невзначай буквы оставались. Укачивала неразбериха круговерть мою жизненную основу.

      Вставал, покачиваясь, и заглядывал в окна мастерской деповского художника. Невозможно было пройти мимо такой чудной красоты. Таёжный пейзаж чудесный сегодня был просто чудесен. Немного вместе с красками и холстами фантазировал о путешествиях. Десять лет я исследовал, рассматривал их содержание. Искусный живописец, посланный нести культуру из столицы в Сибирь, был одарен и искусен.

      Я шёл дальше и встречался на пути с яркой надписью новым локомотивом, построенным из собранного нашими руками металлолома. Любовно ладонью не погладить его я не мог. Останавливался, трогал руками, удивляясь, как можно создавать стальную машину из жёлто - розовых медных чайников и бело - палевых серебряных самоваров. Поправляя пионерский галстук, гордился, мой труд нужен железной дороге.

      Чтоб не опоздать, потом бежать приходилось вперёд мимо в зарослях сирени спрятавшегося военного мемориала ветеранам. Шёл мимо конторы депо и красного уголка с солнечными букетами роз, со сладким чаем в буфете и кружком кройки и шитья. Искоса смотрел направо на отделение линейной милиции, собирал свежие цветные проводки у цеха по ремонту фонарей. Не мигая смотрел на светлую местность через осколки цветного стекла. Прищурившись, любовался красными, жёлтыми и зелёными праздничными солнца узорами, не решаясь увидеть жизнь, как она есть.

      Под тихое падение разноцветных листьев в лужицы, искренне радуясь и мечтая, брёл, играя разными непроизносимыми согласными звуками, мимо конторы станции. У аптеки с гематогеном играл иногда с согласными в прятки. Шагал до угла клуба имени Кашика с кафе, библиотекой и кинозалом. Спасая леса от бессмысленной вырубки, собирал по листочку макулатуру, заменяя похожие буквы, которые очень быстро превращали слова в другие слова в афишах, ожидая новые книги и фильмы.

      Разгребал бессвязных мыслей хлам и похожие на маленькое солнышко листья ботинками у здания отделения дороги. Время зачем-то очень быстро таяло. Дальше мимо промтоварного магазина с витриной модною, детской консультации, поликлиники, из окна которой мама провожала меня добрым нежным взглядом и долго смотрела вслед и в окна школы.

      Спеша по деревянному тротуару вдоль сквера сибирского ранета, с разбега залетал в школу. В школе пахло, книгами с новой жизнью.

      - Здравствуйте, - говорил я школе. – Больше не играю заблудившимися буквами.

      - Здравие, - пела родная школа. – Звени, заливаясь, первый звонок.

      Русин Сергей Николаевич

      Моя Тофалария

Линейная поликлиника

      Линейная поликлиника находилась на привокзальной площади напротив нашей школы. Отапливали одноэтажное деревянное здание дровами. Двужильные санитарки из бывшей отдельной роты мед усиления, во дворе, размахивая металлическим колуном с длинной ручкой, раскалывали огромные лиственничные чурки. Кололи они, очень умело. Взмах, другой и чурки с треском рассыпались на поленья, наполняя зимний воздух смолистым ароматом тайги. Печки называли голландками, они были высокие, круглые и обшитые железом. Как я любил в морозы, прижавшись к ним спиной, стоять и ждать маму и после окончания работы идти в месте, с ней топить печь домой. Вовремя редко удавалось уйти домой, часто на выходе из поликлиники встречался пациент, с травмой. Больных доставляли на паровозах с опорных пунктов, околотков, перегонов и особого резерва паровозных колонн. Всем им необходима была срочная медицинская помочь. Даже, если мама торопилась домой, если дел было невпроворот, она всегда спешила на помощь человеку разбитому судьбой и сотни, раз возвращала хрупкую надежду. Гордилась тем, что ни одного пациента они не потеряли.

      - Это же наша сестричка, - ласково называли мою маму. - Наша помощь.

      Мама работала фельдшером. По направлению Белгородской Транспортной Фельдшерской Школы мама лечила в железнодорожной поликлиники станции Нижнеудинск на Транссибирской магистрали в 4679 далёких километрах от столицы Москвы. Ее отзывчивый характер сформировался во время войны, и она сохраняла эту связь, следуя заповеди о любви к ближним. Родилась моя мама, Ольга Андреевна Мезенцева (Стрельцова) в 1938 году, в Курской области хутор Великая Балка. В 1941году ушел на фронт отец. Бабушка, прижимая детей, молилась и рыдала безумно ночью у распахнувшейся двери. В глазах её тускнела боль и мутный страх, что папа может не вернуться. Сидела долго Оля у порога, смотрела вдаль.

      В 1943 году на полях хутора Великая Балка, прошли тяжелые, страшно жестокие бои Огненной дуги Курской битвы. Мама, свидетель танковых сражений, сжигающих машины, орудия и человеческие жизни. На чёрных танковых полях решалась судьба народа, судьба страны. Решалась судьба войны и на обугленных ранах неизвестных танковых полей у Великой Балки. В июле немецкие танковые войска пошли лавиной в атаку и приблизившись к противотанковому рву и минным полям у хутора Великая Балка, начали танковый обстрел расположений войск красной армии. Наступление захлёбывалось, но мощные танковые дивизии упорно продолжали захватывать высоты и атаковать линию обороны. Красноармейцы танковый прорыв ожидали и огненный шквал сжигал немецкие танки, автомашины, мотоциклы, орудия. Советские артиллеристы и танкисты, держали оборону, выбивая, вражеские тигры и пантеры, изматывая врага.

      - Лязг гусениц не смолкал. Танки отчаянно ползли днем и ночью в это пекло. Стальные атаки, яростные контратаки сменялись частой чередой. Вокруг все горело, - вспоминала мама. - Страшно дымилась фугасом взрытая земля, от взрывов стонала. Плавилась рваная броня. Стонали материнские сердца. В усыпанном смрадным металлом подвале, зарывшись в горькую землю с головой, крепко обнявшись, не плакали, не голосили, а тихо лежали.

      Испытание огнем и железом продолжалось, казалось, бесконечно. Наступающая бронетанковая лавина была отброшена контрударом, но испытание не закончилось. Обозленные отчаянным сопротивлением красной армии, оккупанты, тех, кто остался жив, беззащитных женщин и детей вытащили из погребов. С детьми матерей прикладом и собаками погнали в кроваво-чёрный плен. Оккупанты, пытаясь сохранить танковую группировку и не подвергаться атакам с воздуха, гнали униженных стариков, вдов, сирот, калек гнали рядом с отступающими стальными машинами и под их прикрытием отходили без потерь. Маленькую белокурую и голубоглазую девочку Олю Стрельцову забрал офицер оккупант, снял с брони ревущего тигра и посадил рядом с собой в легковую машину и поехал. Мать Ольги была контужена, но побежала за машиной, она начала кричать и плакать.

      - Пан офицер отдай родное дитя, - кричала в слезах мама Ольги под грохот танков. - Пощади!

      Мама бежала за машиной весь день, в полном изнеможении плакала и громко кричала. Девочка рыдала. Но безумные люди рыдания и плач неутешный не слышали. Окаменевшее лица и очерствевшие сердца, до безумства огрубели к чужой мучительной боли.

      Оля растерянная, уязвимая, просто беспомощно чувствовала, что что-то произошло ужасное. Вокруг много чужих людей, незнакомых стальных машин, а она видела только свою маму, торопливо бегущею за ней, чувствуя беду в синих глазах мгновенно постаревших под усталостью век.

      - Мама милая моя, я хочу к тебе на ручки, - рыдала Оля, взрывным осколком меченная. - Возьми меня, моя милая.

      - Да как же я буду жить без родной Оли! - сквозь звуки танковых гусениц, в шоке голосила мама до немоты. - Пожалей.

      Не один танкист из танкового корпуса СС, не помешал матери бежать за уезжающей машиной с ее дочкой. Закрывали глаза, ощущали, как ноги вдавливали ржавый металл в пыль и пепел фронтовой дороги.

      - Помогите, молю! - просила мама. - Сердце рвется на куски. Я пока, что живая!

      Жалкий крик ржавый строй не нарушил. В звенящем рикошете не услышали крик стальные машины, а людей с живыми сердцами не осталось на свете.

      Вечером у окраины города Белгорода, оккупант, увидел, что мама Оли весь день бежала за машиной и стерла подошвы ног до костей. Сжалился и отдал ребенка матери. Танковая колонна стальных машин с лязгом и скрежетом ушла на перегруппировку своих сил в черную бездну. У мамы и детей кровь запеклась, раны покрылись плотной коричневой коркой с налипшей грязью. Их бросили на пыльной дороге, вдоль которой свистели пули пулеметных очередей. Они не в состоянии были передвигаться, лежали, надеясь со свинцовой бедой разминуться. Вскоре, тихо, не разговаривая, подошли наши солдаты. Добрый санинструктор, юная девочка – фронтовичка, недоучившийся студент-медик из Москвы, повторяющая маршрут отступлений и наступлений передовых частей, осмотрела раны, промыла и забинтовала.

      - Оля, поешь и согрейся, - негромко позвала юная санинструктор, улыбаясь сердцем. - Прикоснись, губами, пороховой горечи жажду утоли кипяточном.

      Санинструктор служила добровольцем, спасая раненых и отдавая свою кровь бойцам. Чудесная девушка, с доброй душой накормила детей и мать своим сухим солдатским пайком из вещевого мешка. Застывшее сердце мамы согревалось под промокшим сукном шинели, встрепенулось, забилось вдвойне. Скромная мама больше кушала солдатскую диковинку глазами. Но хозяюшка, угостила выданными в пайке маленькими кусочками сахара с чёрным хлебом. Порадовала ребенка и себя. Подарила улыбку и вторую жизнь. Милосердная и жалостливая рядовой медицинской службы, ценой собственной жизни оказывала помощь и бойцам и гражданским. Командир группы, что осталась от истребительного батальона, предупредил, что скоро здесь будет контратака, а залёгшие под огнём тяжелой артиллерии бойцы начали рыть траншеи. Отважная девушка не оставила в беде маму и детей. Торопливо собравшись, понимая беду, бездумно тратила собственную силу, вынесла на себе несчастных мучеников в укрытие. Нашла не разбитый блиндаж под яром. Попросила где-нибудь поместить и сберечь.

      - Стонала, по земле ползком тянула метр за метром нас раненых на себе. Под вражескими снарядами волоча за собой, где только силы брались, – повторяла мама. - Она была измучена войной – полуголодным существованием, была бледна, худа, несмотря на все бедствия ласкова, проворна и очень добрая. Она все понимала большим добрым сердцем.

      Топились голландские печи лиственничными дровами, проводились медицинские осмотры, шёл прием сложных пациентов, оценивалось состояние, сестры спешили в белых халатах. Главврач, ходивший в гимнастёрке с погонами и револьвером, после тяжёлой фронтовой практики и угрюмые санитарки с медалями, во дворе махорку курили. Все текло своим чередом. Одноклассники прибегали в мамин кабинет перебинтовать порезанный палец, просили марганцовки для взрыв пакета и вспоминали летнее солнышко под облучателем кварцевой лампочки. Я каждый день приходил на работу к маме. Если мама работала днём и ночами, ожидая её, засыпая в свободной кислородной палатке.

      Русин Сергей Николаевич

      Моя Тофалария